записную книжку в крокодиловом переплете, пачку сигарет "Космос", газовую
зажигалку "Ронсон", зубочистку в виде серебряной шпаги и шесть визитных
карточек".
Гард удивленно вскинул брови:
- Визитные карточки? Покажите.
Сержант полез в кабину, достал портфель и долго в нем рылся. Наконец
протянул Гарду маленький белый прямоугольник с золотым обрезом.
"Чарлз Фицджеральд Крафт-младший, - прочел Гард изысканную
каллиграфическую вязь, - сенатор, президент компании "Всемирные артерии
нефти". - Гард задумчиво свистнул. Очень немногие знали, что этот свист -
признак наивысшего удивления Гарда, потому что очень нелегко было удивить
комиссара.
Он услышал шаги за спиной, оглянулся и увидел Таратуру, хмуро шагающего
рядом со знаменитым киноактером Юмом Рожери. "Кого он ведет, болван? -
подумал Гард, но тут же опять спохватился: - Все верно, все правильно.
Вот, черт, не могу привыкнуть..."
- Скажите, Остин, - спросил Гард бродягу с лицом киноактера, - вы
знаете этого человека? - Гард показал глазами на носилки с трупом.
Остин взглянул и быстро шагнул вперед, к носилкам. Потом медленно
опустился на колени. Его глаза, не отрываясь, смотрели на лицо покойника,
и столько тоски, столько боли и неизбывной жалости было в этих глазах -
глазах знаменитого Юма Рожери, великого актера, который все-таки никогда
не мог бы так сыграть человеческое горе.
- Это я, - не сказал, а коротко выдохнул он. - Это я, комиссар...
Гард отвел Таратуру в сторону:
- Вы знаете, кто лежит там с лицом Остина? Чарли Крафт. Да, да, тот
самый сенатор Крафт-младший. Грейчер порвал цепочку... Бедняга Остин, он
теперь уже никогда не вернет себе свое лицо! Но вы понимаете, что Грейчер
начал игру ва-банк? Он полез наверх, на самый верх. Он ищет зону,
недоступную нам. Но он плохо знает меня. Два убийства - серьезная штука,
такие вещи я никогда никому не прощал. Необходимо поставить в известность
президента.
И тут они услышали тихие горькие всхлипы. Упрятав чужое лицо на груди
покойного, Уильям Остин, бродяга и нищий, плакал над трупом Чарлза
Фицджеральда Крафта-младшего, мультимиллионера. Он был единственным
человеком, который оплакивал могущественнейшего из нефтяных королей. Но он
не знал об этом.




9. ЛЕС РУБЯТ - ЩЕПКИ ЛЕТЯТ



Доклад комиссара полиции президенту звучал сухо и казенно. Гард сам это
чувствовал. В Доме Власти, среди строгих темно-коричневых стен, перед
овальным столом с флажком президента, иначе и не звучали даже самые
невероятные доклады. Они не могли вызывать здесь ни делового сочувствия,
как в полицейском управлении, ни живого интереса, как у нормального
уличного прохожего, ни вопля, как у обитателей виллы "Красные листья".
- Ясно, - сказал президент, когда Гард кончил. - Что вы думаете об
этом, Воннел?
Министр внутренних дел, сидевший в кресле с видом дремлющего филина,
неопределенно покрутил пальцами:
- Необходима осторожность.
- Именно, - сказал президент.
- Следует хладнокровно взвесить, - сказал Воннел, еще более удаляясь от
необходимости решать.
- И учесть последствия, - добавил президент.
- А также реакцию сената и общественного мнения, - поддакнул Воннел.
- Вопрос следует рассматривать не только с юридической стороны...
- С моральной, разумеется, тоже, - вставил Воннел.
- Совершенно согласен. Ничего нельзя упускать из виду.
- Разрешу себе высказать такую мысль, - храбро начал министр, и
президент с интересом посмотрел на него. - Неотвратимость справедливости
содержится в самом движении справедливости!
Президент перевел свой взгляд на Гарда и полувопросительно произнес:
- Неплохо сказано, а? Как раз для этого случая.
Гард не пошевелил ни единым мускулом.
- Весьма рад, что вы поддерживаете мою точку зрения, господин
президент, - сказал Воннел.
- Так какое будет решение? - спросил Гард, возвращая государственных
деятелей к действительности.
Они задумались.
- Решение должно быть безупречным, - сказал наконец Воннел.
- Абсолютно верно! - обрадовался президент.
- И государственно оправданным, - сказал Воннел.
- Разумеется.
- В духе наших христианских и демократических традиций...
- О которых, к сожалению, не всегда помнит молодежь, - добавил
президент, в голосе которого появились наставительные нотки. - Молодежь
нужно воспитывать!
- Прививая ей уважение к истинным ценностям, - сказал Воннел.
- И сурово предостерегая от увлечения ложными идеалами.
Гард понял, что если он решительно не прервет этот затянувшийся
словесный футбол, мяч укатится так далеко, что его потом и не сыщешь. Но,
собственно говоря, перед кем они упражняются? Перед Гардом, с мнением
которого они считаются так же, как щука с мнением карася? Друг перед
другом? Или сами себя тешат мнимой мудростью высказываний, долженствующих
вытекать из любого "государственного" рта, как они думают?
- Прошу прощения, - почтительно и твердо сказал Гард, - но я вынужден
напомнить о необходимости принять конкретное решение. Преступник сделал
шаг вверх! Сегодня он принял обличье сенатора, а завтра... - Гард сделал
многозначительную паузу.
Президент забарабанил пальцами по столу, а Воннел вновь надел на себя
маску дремлющего филина.
- Вы уверены, комиссар, что профессор... э-э... стал сенатором Крафтом?
- спросил президент.
- Безусловно.
- Доказательства?
- Визитная карточка, найденная в костюме покойного, зажигалка сенатора,
несколько его личных вещей, чековая книжка, деньги...
- Многообразие жизни, - очнулся Воннел, - учит нас, что предметы могут
оказаться вовсе не там, где им по логике надлежит быть. Слава Богу, в
нашей демократической стране каждый человек обладает свободой воли и
выбора.
- Простите, господа, - сказал Гард, - но это слишком невероятно, чтобы
сенатор Крафт отдал костюм со всем содержимым какому-нибудь постороннему
лицу, тем более бродяге!
- Единение с ближними завещал нам Господь Бог, - набожно произнес
президент. - Но дело не столько в этом, комиссар, сколько в том, что у нас
нет убежденности, что преступник до сих пор находится в облике сенатора
Крафта. Я прав?
- Да, господин президент, я в этом не убежден...
Однако президент уже не слушал комиссара.
- Мне говорили, что вы отличный специалист, - сказал он, - но и вы
можете ошибаться. К чему такая поспешность?
- Она может привести к чудовищной ошибке! - вставил Воннел.
И президент с министром сыграли еще целый тайм, гоняя слова от одних
ворот к другим. Гард почти не слушал их, прекрасно понимая, что такое
словоизвержение - всего лишь прикрытие их нежелания принимать меры. Как
только в потоке слов образовалась пауза, Гард все же сделал попытку
вмешаться:
- Господин президент, я понимаю, что арест сенатора Крафта связан с
некоторым риском, но его ничтожность не идет ни в какое сравнение с
опасностью от дальнейшей деятельности преступника.
Гард дерзил и знал, что он дерзит, но иначе поступить не мог. Он кинул
маленькую бомбу и с замиранием сердца ждал, когда она взорвется. Взрыва не
последовало. Президент и министр словно и не слышали слов комиссара, как
благовоспитанные люди могут "не слышать" сказанной непристойности. Воннел
разглядывал потолок, а президент постукивал пальцами по столу. У него были
старческие вялые руки, не руки даже, а кости, обтянутые сетью темных вен и
сухой сморщенной кожей.
- Так на чем мы остановились? - сказал президент, обращаясь к Воннелу,
будто Гарда здесь вовсе не было.
- Позвольте, я сделаю резюме, - сказал министр, произнося слово
"резюме" так, как ребенок произносит слово "касторка", уже зная ее вкус. -
Если мы попытаемся схватить преступника, принявшего образ сенатора, что
еще нуждается в доказательствах, мы только вспугнем его. А он может
ускользнуть, и тогда за ним потянется чреда новых жертв, чье горе будет
для нас вечной укоризной. Если же мы такой попытки не сделаем, преступник,
очевидно, успокоится и новых жертв не последует...
"Вот это да!" - задохнулся Гард, посмотрев на Воннела с такой
откровенной неприязнью, что любой другой человек на месте министра
поперхнулся бы. Но Воннел как ни в чем не бывало продолжал:
- Вторая сторона проблемы заключается в том, что арест сенатора Крафта,
обладающего парламентской неприкосновенностью, подорвет наши
демократические традиции. Особенно в том случае, если сенатор не окажется
профессором Грейчером. Лично у меня на этот счет имеются серьезные
сомнения. Не далее как вчера я видел достопочтенного сенатора у вас,
господин президент, на приеме и не нашел в его поведении никаких следов...
скажем, подлога.
- Да, да, - закивал президент. - Мне тоже как-то не бросилось в глаза.
- А посему... - начал было Воннел, но Гард, решивший, что терять ему
уже нечего, перебил:
- Я прошу вас, господа, взглянуть на проблему с другой стороны!
Профессор Грейчер принял облик сенатора - это еще полбеды. А если бы его
жертвой стали вы, господин министр? Появился бы министр-нуль! Ни знания
предмета, ни знания дела - пустое место! Полное несоответствие личности и
должности! Он сохранил бы только манеру и поведение на приемах, и все! А
как бы он функционировал в качестве министра?! Вы представляете, что бы он
натворил?!
- А что вы, собственно, имеете в виду, комиссар? - холодно спросил
президент. - Что вы хотите этим сказать? И вообще, в какую авантюру вы
хотите втянуть нас с Воннелом? Сегодня вы сказали, что преступник
действует в образе сенатора, а завтра с такими же доказательствами укажете
на министра? А потом, чего доброго, ткнете пальцем в меня? И всех нас
нужно арестовывать?
- По одному только вашему указанию? - вставил Воннел.
- Что будет тогда с государственной властью? - сказал президент. - Где
у нас гарантия, комиссар, что вы действуете без злого умысла?
- И без чьей-нибудь подсказки.
- Ведь только тронь сенатора Крафта, как возникнет прецедент!
Гард поднялся с ощущением полной безнадежности.
- Простите, господа, - сказал он вяло, - я не ожидал такого хода
мыслей. Позвольте мне еще одно слово. Я не буду говорить об угрозе для
общества и для вас лично. Я попрошу вас подумать о несчастных жертвах
преступника, имеющихся уже сейчас. О людях, которые потеряли свой облик,
которые повержены в кошмар, чья жизнь исковеркана. Только поимка
преступника может вернуть им прежний облик! Любой риск оправдан для
восстановления справедливости, господа! Мы же христиане! Несчастные молят
вас о помощи!
- Мы думаем о них, - веско сказал президент. - Мы думаем о всех жертвах
настоящего и будущего, на то мы и поставлены у руля государства. Но еще
никому не удавалось сварить сталь без шлака или срубить дерево без щепок,
комиссар. Бремя государственной ответственности, неведомое вам, -
президент встал, и тут же поднялся министр, - тяжело давит на наши плечи.
Но всегда и во всем мы следуем голосу совести, руководствуемся долгом
перед нацией и высшими интересами страны. В данном случае я убежден, что
зло уже исчерпало зло, как огонь исчерпывает сам себя, поглотив окружающий
воздух. И нельзя допустить, чтобы новые струи воздуха ринулись к тлеющему
очагу. Сожженного не восстановить, комиссар. Наш долг - не дать огню новой
пищи! - Президент сел, и следом за ним сел Воннел. - Мы будем молиться за
пострадавших, мы выделим им субсидии. Бог утешит их души.
Необычная мысль пришла в голову Гарда, когда он, стоя против
президента, слушал его длинную речь, произносимую с взволнованным
бесстрастием. "Бог мой, - ужаснулся он, - сколько решений, принятых или не
принятых в этой комнате, оборачивались для кого-то страданиями, ужасом,
нищетой, смертями! Но видел ли когда-нибудь президент своими глазами муки
собственных жертв? Слышал ли стоны убиваемых по его приказу, оставленных
по его распоряжению в горе и страданиях? Знакомы ли ему переживания,
причиненные его собственной несправедливостью? Нет, нет, нет! Он, как
пилот бомбардировщика, с высоты наблюдает огоньки разрывов своих бомб, но
не видит и не может увидеть лица, сожженного напалмом... Он мог бы увидеть
эти лица в кино, прочитать о них в книгах, узнать о них из пьес, заметить
на полотнах художников. Но именно потому-то он тупо ненавидит литературу и
искусство, чтобы не допускать к себе даже этот "отраженный свет". Вот
почему и сам Гард сейчас неугоден президенту: он невольно являет собой