Остапу до завершения подготовительного периода нужна была массовая
акция, и ее день настал. После обзвона всех членов Фонда наступили суббота и
воскресенье, когда "солидарны" выстроились в очередь у актового зала школы.
Строгая ревизионная комиссия пропускала внутрь по двадцать человек, выделяя
по пять минут на ознакомление со списками и десять минут на выбор. Над
шумящей толпой одиозной фигурой возвышался Буйный, громче всех требующий
тишины. Откуда-то взялись пресса и телевидение. Николай Казимирович давал
интервью, заранее предупреждая корреспондентов, что за каждый вырезанный
кадр они ответят перед народом.
"Солидарцы" размели все, включая просроченные женские тампоны "Флора",
вопреки утверждениям Жоры, что такими сейчас уже не пользуются. Всего было
обслужено полторы тысячи человек, но те, кто не пришел по своему неверию и
занятости, вечером уже знали, что Фонд заработал на полную катушку. По рядам
членов Фонда кругами пошло здоровое возбуждение, и на адрес штаб-квартиры
поступило полторы тысячи дополнительных заявлений о приеме. В райисполкоме,
где недоумевали по поводу происшедшего, царила растерянность. Акция была
проведена настолько скрытно и молниеносно, что исполком не успел к ней
примазаться, и начальнику орготдела был объявлен выговор. Председатель хотел
вызвать руководителя Фонда, но узнав, что это -- Буйный, отказался от этой
затеи.
Акция "Солидарности-18" получила широкий резонанс в городе. К Остапу
посыпались заманчивые предложения. Бывший казначей городской еврейской
общины Петр Молох обратился к Остапу с предложением принять на свой Фонд
пять тонн маргарина, присланного американскими хасидами для евреев Харькова.
Молох был назначен уполномоченным по распределению и уже три недели мучился,
не зная, как получше организовать хищение. Маргарин начинал портиться, к
тому же сведения о нем начали просачиваться в ряды членов общины. Увидев по
телевидению интервью с Буйным, Молох понял, что за этим помешанным стоит
чья-то умная голова. Молох вышел на Крымова и первым делом поинтересовался,
есть ли среди членов "Солидарности-18" евреи. Узнав, что таковые имеются в
достаточном количестве, Молох напрямик предложил Остапу за тридцать
процентов натурой списать на свой Фонд всю партию маргарина. Остап обиделся:
-- Вы попали не по адресу, голубчик. Я соглашаюсь принять деньги только
тогда, когда мне их дают добровольно. За всю свою жизнь Крымов не украл ни
копейки. Несмотря на всю заманчивость вашего предложения, я посоветую вам
поискать жулика в другом месте.
После этого, по просьбе Крымова, Жора спустил Молоха с лестницы,
добавив от себя лично пинок в зад. Провожая взглядом убегающего бывшего
казначея, Жора подумал о том, что лично ему вариант Петра Израильевича
Молоха очень понравился. Но с субординацией на фирме было очень строго, и
Жора должен был подчиниться указаниям начальника.
Во вторник Остап собрал утомленную недельной напряженной работой
бригаду. Буйный уехал на областное радио выступать, как пошутил Крымов, в
прямом "кефире". "Начканц" Быкадоров развозил остатки "Флоры" по надомницам.
Остап обвел Нильского и Жору усталым взглядом.
-- Самое тяжелое уже сделано. Через неделю у нас будут приличные
деньги. Даю вам день отдыха и приступайте к следующему разделу нашего
"Великого пути". Остальное -- это уже мое дело.
Когда Нильский с Пятницей, довольно посмеиваясь и подбадривая друг
друга толчками, вышли из комнаты, Остап придвинул к себе личные дела
судящихся кандидатов в Верховную Раду. Раскладка сил была самой
благоприятной. Первый тур выиграл коммунист, секретарь районной партийной
ячейки Федор Бойко. Всего на пятьсот голосов от него отстал банкир Сергей
Ашотович Петросянц. За ним ноздря в ноздрю шел либерал Нанайцев и замыкал
лидирующую группу профессор Юридической академии Пинский. Остальные
кандидаты, безнадежно отставшие, не представляли для Остапа интереса, за
исключением Александра Гугиля, независимого кандидата, руководителя
общественной организации с длинным названием "Фонд возрождения и развития
исторических памятников Харькова". Занявший десятое место Гугиль после
выборов в сердцах собрал свои вещи и уехал на ПМЖ в Израиль.
"Отличный расклад", -- подумал Остап и, подобно Штирлицу, перебирающему
шаржи на гитлеровских бонзов, пододвинул к себе пять листиков бумаги и стал
рисовать.
На первом он начертал Серп и Молот, подписал "Бойко" и, недовольно
поморщившись, вывел цифру10 тысяч долларов. На втором он нарисовал толстого
кукрыниксовского буржуя в котелке и полосатых штанах. Внизу листа Крымов,
довольно улыбнувшись, вывел: "Петросянц -- 35 тыс.". На третьем листке
появилась узкоглазая китайская физиономия, под которой было написано:
"Нанайцев -- 20 тыс.". На четвертом была нарисована статуя Фемиды, на весах
которой пятнадцать тысяч долларов перевешивали толстую книгу уголовного
кодекса с комментариями. На последнем листке был нарисован кораблик,
уплывающий вдаль, с флагом, украшенным шестиконечной звездой. Под корабликом
не стояло никакой цифры вообще.
Остап несколько раз переместил листики на столе и затем движением
указательного пальца подтащил к себе "буржуя".
-- Ну, что ж, начнем с крупной рыбы.
Остап хрустнул фалангами пальцев и стал набирать телефон.

За три месяца до этого...
Он взошел на трибуну. Такое количество народа видел он впервые. В горле
мгновенно пересохло. Это была его первая политическая речь, и волнение
резиновыми жгутами стянуло челюсти. В зале стало тихо, как перед бурей. Он
понял, что его выступления ждали, как ничье другое. Он вдохнул воздух и до
боли в суставах сжал деревянную трибунную планку.
-- Братья и сестры! Настал неотвратимый и суровый час пожинать плоды на
этой истерзанной и истощенной земле, которую мы все называем своей родиной.
Настал час собирать осколки нашей национальной гордости, осколки разбитого
зеркала, в котором мы, не узнавая себя, видим осколки нашей веры в
справедливость и элементарный здравый смысл наших правителей. Эти осколки
разрезают сердца стариков острыми краями осознания бесцельности прожитой
жизни и смертельного обмана. Наша переименованная земля, как затасканная
девка, выхолощенная строем липкоруких пройдох, похотливых демагогов и
политических дебилов, забросала народ выкидышами марионеточных вождей,
жалких в своей беспомощности и смешных в своем величии свадебных генералов.
Чрево нашей сызнова переиначенной земли, изрезанное дилетантским скальпелем
доморощенных хирургов во время бесконечных идеологических и экономических
абортов, окончательно потеряло способность забеременеть героем-спасителем.
Почему время великих перемен и исторических изломов не принесло на эту землю
истинного патриота, честное и бескорыстное сердце которого горело бы
единственной целью -- процветание своего народа? Почему в этой стране уже
нет веры ни словам, ни делам, ни мыслям? Почему нас и наших детей, и детей
наших детей обрекают жить во второразрядной стране мира, неуклонно катящейся
к статусу государства, где будут скапливаться вредные производства и отходы,
где женщины будут только мясом, продаваемым за границу, где старики, честно
отдавшие все без остатка силы этой державе, обречены вымаливать у
казнокрадов свой жалкий паек?
-- Мы живем в атмосфере владычества глубочайшего непрофессионализма и
политической непорядочности. Глубоко аморальная политика тотального обмана и
неприкрытого грабежа собственного народа рождает пьяный угар
вседозволенности и презрения к стенам своего собственного родного дома,
заплеванного и растасканного поколениями временщиков. Неподготовленный
поворот к западным этическим ориентирам затаптывает в землю корни нашей
общей русско-украинской культуры. Бесплодные зерна вседержавной глупости,
посеянные сейчас в души наших детей, взрастут бурьяном и пустоцветом.
-- Примитивнейшее и только видимое благополучие, которым нас
успокаивают сегодня, -- это тот камень на шее наших внуков, который утащит
их на дно беспросветного долгового омута. Сейчас мы волею наших
руководителей живем за счет будущих поколений, наших детей и внуков. Волею
наших руководителей за нас думают мозгами клерков международных валютных
фондов, единственная цель которых -- расчистить мировое пространство для
своих транснациональных монополий.
-- Если будет убита вера и честный труд, если и дальше эта земля будет
передаваться, как эстафета, из рук в руки от одной бездарности к другому
ничтожеству, то этой стране никогда не подняться с колен, никогда не
поменять позу нищего с протянутой рукой. Бездействие наших современных
политиков -- это пагубнейшее воровство, ибо они воруют у нас драгоценное
время, которого уже почти не осталось, чтобы не оказаться на обочине
мирового прогресса.
-- Я умоляю и заклинаю вас, соотечественники, братья и сестры,
голосуйте за совесть. Не слушайте и не читайте ваших депутатов. Посмотрите
просто в глаза своему кандидату, и пусть он ничего не говорит. Пусть ваш
депутат, ваш премьер и ваш президент клянутся не на Конституции, которую они
ежедневно попирают, не на флаге, который они унижают нищенством своего
народа, не на Библии, ибо нет Бога в их сердцах, а на собственной крови, на
здоровье своих близких и памяти своих умерших предков. Может, тогда они
поймут, как опасно играть судьбами народа, вырастившего их и давшего им
власть не для превращения ее в продажную девку, а для каждодневного честного
исполнения своего долга. Может, тогда поймут они, что политика -- это не
игра, где переставляются фигуры, а ежедневная жизнь, смерть и борьба за
существование тех пешек, на плечах которых зиждется их благополучие. Вместо
штампованных программ и пустых слов пусть клянутся они вам самым святым, что
у них есть. Бог услышит! И покарает жестоко лжецов, и возвеличит честных
тружеников, как героев своего народа, взявших в тяжелую годину бремя
ответственности за его вековую судьбу!
В зале повисла звенящая тишина. Минутная пауза взорвалась шквалом
аплодисментов. Председатель долго успокаивал слушателей. Восстановив тишину,
он потянулся к микрофону.
-- Товарищи, перед вами выступал представитель Партии Любителей Пива.
Слово предоставляется коммунистам. Социал-демократам подготовиться.


Глава 11


КОГДА ТОРГ УМЕСТЕН
В жизни всегда есть место торгу, потому что отстоять свою цену в наше
время -- это подвиг.
Остап Крымов
(На аукционе)

Сергей Ашотович Петросянц своей щетинкой седых усов, короткой шеей и
ежиком волос был бы похож на простого базарного барыгу, если бы не скрытая
угроза, исходившая от его черных глаз с полуопущенными веками и
вместительными мешками под ними, слегка морщинистыми и дряблыми, как будто в
них имелись профессиональные пустоты, вызванные недовыплаченными кредитами.
Он с неохотой согласился принять Остапа в своем затемненном прохладном
кабинете, собираясь отвести на беседу не более десяти минут. По телефонному
разговору ему показалось, что он может выведать из собеседника кое-какую
полезную информацию.
С первого взгляда поняв, что с Петросянцем не надо заходить издалека,
Крымов сразу решил начать по существу.
-- Как показывает опыт, даже тайное голосование может обнаружить явную
глупость. Особенно в общенациональном масштабе. Как известно, вы проиграли
своему сопернику всего пятьсот голосов.
-- Это сейчас оспаривается, -- не мигая, сказал Петросянц.
-- Я не думаю, что со второй попытки вы сможете сломить тенденцию. У
коммунистов большинство по всей стране, -- четко расставляя слова, продолжил
Остап.
-- Что вы предлагаете? -- спросил Петросянц без малейшего интереса в
голосе.
-- Учитывая эти несчастные пятьсот голосов, я могу вам дать десятерную
фору.
-- А вы совсем не выглядите на мелкого жулика, -- спокойно сказал
Петросянц. -- Да, первое впечатление обманчиво.
-- Вы слишком большой человек, поэтому все остальные жулики для вас
кажутся мелкими, -- парировал Крымов.
-- Я прикажу сейчас вышвырнуть вас вон, -- устало сказал Петросянц.
-- Я работал в команде Гугиля, -- как ни в чем небывало, продолжал
Остап подходить ближе к теме.
-- Плохо работали. Где сейчас ваш Гугиль? Остался с кукишем.
-- Гугиль просто мало платил. Он набрал три с половиной тысячи голосов,
из них три тысячи сделал ему я, ровно столько, на сколько у него хватило
денег.
Петросянц имел сведения, что Гугиль на последние деньги купил у кого-то
пару тысяч голосов.
-- Дальше, -- вяло сказал он, закуривая.
-- У меня есть пять тысяч голосов, но попрошу я дорого. Это число будет
решающим, вы же понимаете.
-- Форма организации? -- спросил Петросянц, лениво окутывая себя клубом
дыма.
-- У меня благотворительный общественный Фонд. Если мы исключим из пяти
тысяч членов, ну, предположим, две тысячи тех, которые тайно все равно
проголосуют за компартию, то останется три.
-- Сколько лет вашему Фонду? -- проявил впервые интерес банкир.
-- Три года.
-- Как называется Фонд?
-- "Солидарность-18".
Петросянц откинулся на спинку кресла.
-- Я так и знал, что за этим идиотом кто-то стоит. Ну, хорошо, какие
гарантии, что вы не блефуете?
Остап достал дискету и очень медленно положил на стол перед хозяином
банка.
-- Вот здесь списки пяти тысяч моих подопечных. Фамилии и имена, адреса
и данные о их семьях. За каждым стоит, как минимум, по три человека: жены,
тещи и свекрови, свои и внебрачные дети, любовницы и должники. Вы понимаете,
какая это сила. У меня в конторе заявления с личными подписями, можете
ознакомиться.
-- Хорошо, я проверю, -- Петросянц затушил бычок о дно пепельницы,
выполненной в виде лягушки, открывшей пасть. Он наклонился к Остапу.
-- Ваша цена?
-- Не меньше пятнадцати долларов за душу.
-- Включая тех, которые проголосуют за коммуниста? -- саркастически
спросил Петросянц.
-- К сожалению, да. Но ведь они будут меня уверять, что проголосуют за
нас.
Петросянц устало откинулся назад и сказал:
-- Вы сумасшедший. Ведь это около ста тысяч денег. Место в Верховной
Раде не стоит и половины этой суммы.
Остап не проявил ни малейших эмоций.
-- Стоит, Сергей Ашотович. Вы же сами знаете. По моим грубым подсчетам,
вы потратили на сегодняшний момент тысяч триста -- четыреста, не считая
затрат на аннулирование результатов выборов. А когда вы узнали, что
проиграли пятьсот голосов, то кусали себе локти и были готовы уплатить по
тысяче долларов за каждый дополнительный голос. Так что не будем
торговаться. У вас пути назад нет.
Петросянцу не нравился Крымов.
-- Не стройте из себя непревзойденного психолога. Мне неплохо живется и
без парламента.
-- Насколько мне известно, ваш банк переживает не лучшие времена.
Попадая в Верховную Раду, вы убиваете двух зайцев: во-первых, вы решаете
вопрос жизни и смерти -- сохранение своего детища, стоящего вам, как
минимум, три миллиона; во-вторых, вы знаете, как после этого заработать в
три раза больше.
-- Я знаю, как заработать и десять раз больше! -- рявкнул Петросянц. --
Но это не ваше дело.
-- Я не психолог, Сергей Ашотович, я -- простой калькулятор. Я делю
тридцать миллионов на сто тысяч, опираясь на ваши слова, и получаю три
тысячи. То есть прибыль от вклада на первый взгляд большой суммы в сто тысяч
дает три тысячи процентов прибыли. Считайте, что деньги, потраченные на
первый этап, уже пропали. Ваш электорат в основном проголосует снова за вас.
Теперь...
-- Если вы калькулятор, то очень примитивный, -- перебил Остапа банкир.
-- О такой цене не может быть и речи. Ваш Фонд не стоит и пятидесяти копеек
за душу, считая с коммунистами.
-- Ладно, Сергей Ашотович, учитывая ваши стесненные материальные
обстоятельства, я готов сбавить, -- сдался Остап. -- Процентов на десять, не
больше. Давайте переходить к делу. Как говорится, меньше слов. Только на
телеграфе и в парламенте платят за слова, а не за дела.
Дальше покупатель и продавец спорили еще около часа. Петросянцу не раз
хотелось запустить в Крымова лягушку-пепельницу. Крымову очень хотелось
оторвать Петросянцу усы, но они очень были похожи на натуральные.
В конце концов, когда цена колебалась в районе семи с половиной
долларов за душу, Петросянц устало сказал:
-- Ладно, Крымов, я пришлю к вам моих людей, но вначале я все проверю.
-- Проверяйте, но никаких людей, -- сказал Остап. -- Я уже сейчас вижу
бритые квадратно-челюстные физиономии с глазами, горящими интеллектом и
духовностью. Я буду ждать три дня. Проверяйте, только не спугните своих
потенциальных избирателей вашими ребятишками. Простой народ не любит джипов
и их содержимое. Учтите, что ваш избиратель -- это простой тихий труженик,
готовый за тарелку бесплатного супа разорвать горло любому из ваших верзил.
Кстати, послушайте анекдот на тему.

Муж: Дорогая, поздравь меня, я избран.
Жена: Ой! А ты не обманываешь?
Муж: Нет, теперь это уже не нужно.
На этом Крымов откланялся и ушел.

Федор Иванович Бойко прибыл в контору Крымова с получасовым опозданием.
Несколько трамваев было снято с маршрута в связи с забастовкой водителей, и
Бойко пришлось добираться в объезд на троллейбусах с тремя пересадками.
Зайдя в комнату, секретарь партячейки пригладил мозолистой рукой прямые
жирноватые волосы и сел на край стула. Портрет Сталина согревал помещение
ощущением непреходящих ценностей пролетарской революции.
За столом сидел Жора и дожевывал свой бутерброд с салом.
-- Извините, -- сказал Бойко, обращаясь к Жоре, --вы руководитель этой
организации?
В это время бодрым шагом в комнату вошел Крымов и кивком головы убрал
Жору со сцены.
Остап схватил руку Бойко и с параноической настойчивостью стал трясти
ее, выжимая, как эспандер.
-- Очень рад, Федор Иванович! Очень рад! Я, знаете, сам -- коммунист.
Состоял в партийной организации города Пярну. Это в Прибалтике. Вот сейчас
здесь. Вышвырнули, как последнюю шваль. Вы же знаете, как там трудно
приходилось нашему брату! Я работал под руководством Раймонда Лиепы, может,
вы его знаете! Мировой мужик. Еще в тридцать девятом водрузил красный флаг
на ратуше в Риге. Но в девяносто первом сердце не выдержало у старика. Затем
практически в подполье от Нарвы до Лиепаи вместе с Тынисом Вески, вы, должно
быть, о нем наслышаны. Мировой парень. Сейчас у Зюганова в аппарате.
Еще около получаса Крымов перечислял соратников по партийной работе,
пока у него не кончился запас имен прибалтийских артистов.
Растроганный Бойко предложил Остапу место инструктора по работе с
молодежью в своей ячейке и завел разговор о перспективах возврата Латвии в
Советский Союз. Сама проблема восстановления СССР вообще для него
существовала, как само собой разумеющийся исход. В теплой братской беседе за
самоваром прошло два часа. Собеседники перешли на "ты". Наконец Бойко
вспомнил, зачем пришел.
-- А что это ты говорил по телефону о перевыборах. Кажется, ты намекал
на какой-то компромат. Сейчас самое время писать, пока не принято решение
областным судом. Потом уже будет не так восприниматься.
Остап заговорщицки заглянул под стол.
-- Есть кое-какая информация. Только я тебя очень прошу -- между нами.
Ты ведь вышел вперед всего пятьюстами голосами? -- спросил Остап.
-- Петросянц опротестовал, зараза, -- по-свойски пожаловался Бойко. --
Я действительно сболтнул лишнее во время агитации, но это не смертельно. Да
вот ребята маленько перестарались, притащили откуда-то лишнюю
незарегистрированную урну. И голосов-то было всего с сотню. А вот шуму
наделали на всю тысячу. Но ничего, у этого армяшки кишка тонка идти против
народа.
-- Не так уж и тонка, -- засомневался Остап. -- Ему подкупить тысчонку
голосов -- раз плюнуть. У меня тут планчик образовался.
-- Ну? -- Бойко оглянулся по сторонам и придвинулся ближе к Остапу.
-- Понимаешь, работаю сейчас в одном Фонде на территории округа, -- на
пониженных тонах заговорил Крымов. -- Членов -- до хрена и больше. Но
председатель -- конченый рахит. Зверь, какого свет не видал. Либерал,
фанатирует на Жириновского. Ни за что не даст за наших проголосовать. Вот,
рискуя здоровьем, похитил списки членов. Единственная копия.
Остап протянул замасленные листки бумаги. Бойко просмотрел списки.
-- Так давай по домам пойдем, не впервой, -- предложил он, озираясь по
сторонам.
-- Не выйдет, Буйный контролирует все, гад. Во-вторых, шестачат ему
через каждого. Можно только напортить, -- вздохнул Остап.
-- Так где же выход? Жалко упускать такой пласт неимущего населения, --
явно заинтересовался Бойко.
Остап еще больше понизил голос.
-- Выход есть. Надо убрать Буйного. Бойко призадумался.
-- Хотя это идет вразрез с нашими методами, но ребят в ячейке я найду.
-- Я не в том смысле, Федор. Его надо убрать из города.
-- Так подвал у товарищей найдется, -- радостно сказал Бойко.
-- Да нет, не в этом дело. Шуму много наделаем. Надо, чтобы он сам
уехал, добровольно.
-- Да как же такая гидра уедет добровольно, когда перевыборы поп катят?
Такие всегда примажутся.
Остап вплотную придвинулся к Федору.
-- Есть только один способ. Этот самодур с детства мечтал поехать на
Кубу. Но сам ни за что не поедет. Без жены не ходит даже в туалет. Одно
слово -- деспот. А тестя, хоть и алкоголика, любит, как родного отца. Без
него, говорит, не пойду даже на прием к президенту. И получается, вроде, что
надо увозить троих. Так на беду у них еще собака -- питбуль. Зверюга, никого
к себе не подпускает. Ногу отгрызет, не успеешь туфли спрятать. Ни с кем
оставить нельзя. Значит, и собаку сними. Я читал, тут конкурс знатоков Кубы
объявили. Вопросы, ответы. Приз -- поездка на остров. Четыре первых места
меньше, чем за десять тысяч, никак не купишь.
-- А зачем конкурс? -- не понял Бойко.
-- Так если путевку ему подсунуть, заподозрит? Очень хитрый, змей.
-- А зачем четыре путевки, четвертая -- собака ведь? -- спросил
смекалистый Бойко.
-- Так кто же ей без путевки отдельную комнату даст? Она пьяного тестя
на дух не переносит.
Бойко нерешительно почесал подбородок. Десять тысяч были большие
деньги. Остап хлопнул Федора по плечу.
-- Не дрейфь, старина! Товарищи помогут. У меня вот двадцатка найдется,
а с получки еще добавлю.
Бойко рубанул ладонью воздух.
-- Эх, дело благородное, придется кинуть клич. Петросянц действительно
напирает сзади. Заметано! Дуй в оргкомитет викторины, договаривайся.
Через пять минут дребезжащий трамвай унес Федора на встречу с активом
партячейки.

У безобидного лопоухого Нанайцева, каким он выглядел на предвыборных
плакатах, оказалось двухметровое тело с длинными волосатыми руками и
кулаками, с трудом помещающимися в пятилитровую кастрюлю. На нанайца он был
похож только, когда улыбался. Когда же он смотрел своим обычным теплым
открытым взглядом, он был похож на питекантропа, каким его рисуют в
учебниках по антропологии. В целом, он был круто сварен и весьма
неудобоварим.
Гена Нанайцев был одним из трех крупнейших авторитетов города, и перед
выборами ему казалось, что у него хватит братвы, чтобы начистить рыло всем,
кто захочет проголосовать против. Являясь, согласно теории Дарвина, одним из
продуктов естественного отбора, он усвоил только правило естественного
отбора денег. Еще год назад, решив заняться большой политикой, Гена
полностью порвал со своим преступным прошлым, и перешел на преступное
настоящее. Устроившись перед выборами на благозвучную должность учителя
русского языка в техникуме, Нанайцев на три предвыборных месяца поменял
имидж. Будучи весьма расточительным в еде, машинах и женщинах, он всегда
экономил на словах, употребляя в ограниченном ассортименте исключительно
низкопробные и дешевые. В обязанности нанятого им доверенного лица,
профессора пединститута, входило рассказывать на собраниях политическую
платформу кандидата-учителя и отвечать на вопросы. В обязанности Нанайцева
входило жать руки избирателям, приветственно махать рукой и улыбаться. Для
красоты улыбки железные зубы были заменены на фарфоровые. Для создания
впечатления полного экспромта на всех собраниях сидело пять подсадных уток,
задающих острые неожиданные вопросы. Остроумные и лаконичные ответы были, на
всякий случай, записаны на маленьких незаметных шпорах, рассованных по всем
карманам кандидата. Когда к концу выборов Нанайцев понял, что проигрывает,
срочно начали мобилизоваться дополнительные силы соседних группировок,
сочувствующих авторитету в гонке за место в парламенте. Видя для себя
двойную выгоду в таком человеке, который может замолвить словечко кому надо
в черный день, братва собирала деньги, усиленно тряся ларьки и лоточников.
Сгоряча Нанайцев послал пару ребят попугать коммуниста Бойко, который,
не прилагая никаких усилий, шел впереди. Но братва перепутала и побила
какого-то бомжа, забредшего в район в поисках пустых бутылок.
Гена очень рассчитывал на зону, находящуюся на территории района, где
сидело около двух тысяч отпетых зеков. Но незадолго до выборов пришло
тревожное известие -- руководство зоны дало команду голосовать за какого-то
генерала. Паханы обещали сделать всевозможное, но результат не
гарантировали.
Для Петросянца Гена заказал киллера, но оказалось, что парень по пьянке
разболтал девкам из публичного дома Томки Чугуновой свой секрет. Он
показывал им винтовку и баловался оптическим прицелом, засовывая его куда
попало. Операцию пришлось отменить, а девок выдать замуж, чтобы помалкивали.
Хотя зона и помогла немного -- профессионалы-карманники творили фокусы с
бюллетенями, -- все же силы были не равными. Народ шел за красным флагом
Бойко и зеленым долларом Петросянца.
Гена проиграл три тысячи голосов и, дав себе слово больше не палить
денег зазря, на две недели ушел в запой. Он впал в депрессию, много пил и
плакал. Ему казалось, что жизнь его не состоялась. "Ну на что я годен? --
спрашивал он своего близкого кореша, размазывая сопли по щекам. -- Вот люди
-- инженеры, учителя, ученые. А я? Неужели жизнь дала мне такой скудный
жребий: или рэкет, или парламент?"